Главная Проза Алексей Рачунь. Зачем Соловки


Алексей Рачунь. Зачем Соловки

В 2012 году Премией Каверинского литературного конкурса в номинации в группе «Авторы из России» награжден Алексей Рачунь, наш земляк, за историко-детективный очерк «Зачем Соловки». Авторы, вошедшие в шорт-листы по всем номинациям, награждаются дипломами лауреатов и памятными Каверинскими медалями.

Алексей Борисович Рачунь род. в г.Кунгуре

Очерк

1.  Монастырь, лагеря, архипелаг в Белом море - этот набор расхожих штампов знает каждый. Большинству штампов достаточно для простого знания о месте, и недостаточно для его посещения. Я ничем не отличался от большинства. Действительно, чего такого-то?! Ну монастырь. Я монастырей не видел чтоли? Ну лагеря...

Это вы мне, уральскому жителю собрались рассказывать про лагеря? Да я родился и вырос в уральском городке Кунгуре, где посреди города стоит монастырь, а в нем действующая зона. Причем отнюдь не отдыха. Это зловещее заведение угрожающе топорщит свои купола в низкое уральское небо, а его ворота выходят на улицу Свободы. Начало улицы это тюрьма - бывший монастырь, а конец - городское кладбище на Ледяной горе. Символично донельзя. Поэтому таким символизмом как соловецкий монастырь, превращенный в лагерь меня было не напугать. Вообще все эти параллели - пустынь/пустошь, неволя тела/свобода духа, это не ко мне. Я за этим никуда не поеду. Оставался только архипелаг в Белом море, но он тоже был неубедителен. Мало ли где какие моря и мало ли какие в них архипелаги. Плавали-знаем. На такой мякине нас не проведешь.

И все же я оказался на Соловках.

Отправной точкой в моем решении посетить Соловки послужил вычитанный из книги Зеньковского "Русское старообрядчество" эпизод о "Соловецком сидении".
Нет нужды подробно описывать это событие, информации по нему можно найти достаточно, отмечу лишь суть. 17 век. Реформы патриарха Никона, положили начало грандиозному и беспрецендентному явлению известному как "Раскол" и были встречены в штыки монахами Соловецкого монастыря. Они отказались принимать нововведения, из-за чего подверглись различным репрессиям вплоть до конфискации монастырских земель и имущества. Конфликт зашел настолько далеко, что монастырь отказался служить молебны за здравие царя и членов его семьи т.е. по сути богословская распря переросла в мятеж против государства. Было принято решение захватить монастырь силой, для чего на острова были направлены войска.

Оборона монастыря продолжалась 8 лет. Восемь лет! Вдумайтесь в эту цифру. И если бы не предательство, еще неизвестно чем бы все закончилось. После разгрома мятежа выяснились странные вещи - среди мятежников почему-то оказались участники разгромленного незадолго восстания Степана Разина, в т.ч. и его атаманы. Часть братии была заточена в монастырские застенки, другая часть пребывала неизвестно где, а среди защитников было множество гражданских лиц. Очень странно для противостояния на богословской почве.
Я не следователь. Я не склонен искать черную кошку в темной комнате, особенно если никакой кошки там нет - ответы на все вопросы можно найти в многочисленной литературе, но в душе у меня что-то кольнуло. Какое-то невысказанное противоречие было во всей этой истории. Как-то она меня особенно задела.

Вообще все драматические эпизоды раскола очень противоречивы. Причем противоречивы необъяснимо. Не мистически, не суеверно, не богословски, а просто необъяснимо. Любому, кто интересуется историей раскола, рано или поздно приходится принять эту необъяснимость, как данность, покориться ей и смириться с ней. Но это чаще необъяснимость действий. А в этой истории мне почудилась какая-то сложносоставная необьяснимость и действий и места. Загадка.
Дальше-больше. Ширилось место, углублялось время. В конце концов вопрос "Почему на Соловках" переросли в вопрос "Почему Соловки". Чтоже это за место-то за такое? Чем оно отлично от других мест? В чем его притягательность? Почему оно заставляет людей поступать так, а не иначе? И даже не почему, а зачем.
Знаете, есть много кабинетных ученых, никогда не покидающих уютных пределов обжитого ареала - университет, кафедра, кабинет, библиотека. Эти блистательные мужи, обладая незауряднейшим умом могут воспарить в своих стенах так высоко и такое оттуда окинуть взглядом, такие сделать выводы, что диву даешься. Они способны абсолютно правильно ответить на любой вопрос, отгадать любую загадку, отыскать недостающее и приладить его на место так, что сразу поймешь - это верное решение. И все это невыходя за пределы.

А есть такие как я, дилетанты. Им не нужно научных данных, им не ведомы способы и методы. Их несет. Несет куда-то, зачем-то, почему-то. Они и сами не знают, зачем их несет. Они хотят что-то открыть, но чаще ничего не открывают. Они хотят что-то понять, что-то разгадать, в чем-то убедится. Но убеждаются отчего-то не разумом, а душой. А душа... К ней не применишь способ и метод. К ней не найдешь подходов и приемов. Она чужая-то потёмки, а своя и подавно черная дыра. Ей неведомы понятия "теорема" и "аксиома". Её вечный спутник разум может ей тысячекратно доказывать одно и то же, а она будет твердить обратное. Он ей почему, а она ему - зачем?
Другое дело, что даже самая распоследняя черная дыра в конце-концов куда-то там сворачивается. Также и душа. Она горит, горит, а потом начинает тлеть. Чаще всего от разочарований и недостатка впечатлений. И если блистательный кабинетный муж, направляя все силы своего ума ввысь, воспаряя в горние дали прямо из душных стен пыльной библиотеки способен тем самым разжигать вновь и вновь в своей душе невиданный огонь, то что же делать нам, не столь выдающимся, но обладающим столь же жаркой душой непоседливым людишкам? Что делать, если ответ на вопрос "почему" нас не удовлетворяет. Нам зачем-то нужно не знание, а познание. А познание, этот такая вещь...
Хотя, кто его знает, может быть и мы найдем и откроем что-нибудь этакое... Хотя чаще мы ничего не открываем. А просто поддерживаем огонь души, раздираем её на части противоречиями, что-то делаем, куда-то бежим, а значит живём. Но вот мы добегаем до определенного места и это место, обычное место с маленькой буквы вдруг начинает становиться Местом. И все обретает новый смысл...

***
Что увидел в просвете грозового Выговского неба инок Герман. Что такое, что заставило его из села Сорока на реке Выг - места, в котором я уверен, ничего нельзя ощутить кроме одиночества и тоски отправиться в путь, в неведомое и непонятное? Только ли стремление к уединению и покою? Его что, в Сороке недоставало?

За уединением ли гнало монаха Савватия из Кирилло-Белозерского монастыря в Валаам, а оттуда к безмолвным берегам Белого моря? Или его просто что-то гнало по свету.

И совпадение ли, что два этих человека, якобы ищущих уединения отшельника, соединились и попали на Соловецкие острова. Чего они искали, о чем грезили?

О спокойствии? Но беспокойная натура Германа не удержала его на Соловках, он вернулся на большую землю, и всю оставшуюся жизнь метался, как птица без гнезда по миру, порывами залетая на Соловки.

Да и Савватий скончался отнюдь не на Соловках, а на Выге, отнюдь не в отшельничестве, а принимая и напутствуя всякий наезжий люд.

Почему? Что влекло их на Соловки и почему там не удержало? Зачем им все это было нужно?

И неслучайно к этой компании присоединился также чего-то ищущий, с каким-то неясным мятежом в душе преподобный Зосима. Судьба его свела в устье Сумы с мятущимся Германом, в очередной раз бежавшим с Соловков, тот указал путь и Зосима направился по нему.

Именно Зосиме суждено было сформировать некую идею, благодаря которой Соловкам был придан новый смысл, смысл обители. Стали стекаться ученики, Зосима стал игуменом. Были перенесены мощи Савватия. Говоря современным языком Зосима состоялся в жизни как духовный муж, управленец, хозяйственник. Живи да радуйся, преобразуй и преумножай.

Но что-то не дает Зосиме сидеть на Соловках, заставляет его пустится в путь, в господин Великий Новгород. Там судьба его сводит с Марфой-Посадницей, одиознейшим персонажем русского средневековья. Сепаратистка и униатка, активно искавшая дружбы и покровительства Литовского княжества и стоящей за ним Католической церкви и преподобный Зосима, будущий святой Православной церкви - что общего было у этих персонажей?

Одна пыталась стяжать славы близь царей земных, второй, как и его соратники должен был помышлять лишь о царе небесном.

Есть мнение, что Зосима обивал пороги Марфы всвязи с экономическим конфликтом. Якобы Новгород препятствовал ширящейся рыбной ловле Соловецкой обители. Говорят, Марфа выставила Зосиму вон, а он, в отместку, предрек падение Новгородской республики.

Упоминается и вторая встреча Зосимы и Марфы. Во время второй встречи разногласия были улажены, обитель получила квоты и даже, по некоторым источником, права на вечное владение Соловецкими землями.

А по другим данным жалованные грамоты были монахами элементарно подделаны.

Годы зарождения святой обители, эпические вехи житий оборачиваются чередой авантюрных мероприятий, а подвижники мутят, как это сейчас говорят, "Движ".

Но, при всем при этом, сосуществуя, как герои плутовского романа в авантюрном контексте, эти авантюристы - подвижники создают нечто гораздо более эпическое, чем плутовской сюжет. Они создают, в не самое простое время, на унылой и бесплодной земле место во славу божию и осиянное славой земной. Опять же зачем?

Ответов можно найти множество и в религиозной и подвижнической деятельности отцов - первооснователей, и в историческом и романтическом контексте эпохи и т.д. но ни один из этих ответов меня не удовлетворяет. Ибо если бы хотя бы один меня удовлетворил, я бы воспарил не вставая с кресла и никуда бы не поехал.

А тут было что-то этакое. Сплав времени и места. И я решил, что настало время собираться в путь.

***
Скажу сразу же. Ничего у меня не получилось. Загадка как была загадкой, так ей и осталась. Даже догадка что место и действие на Соловках необьяснимо связаны осталась догадкой. А догадка - это постижение. А значит познание. Для того чтобы стать знанием ей не хватает кабинетности. Но оно тут и не нужно, знание. Ведь все что происходит на Соловках может произойти лишь только там и только так. И происходит, как мне кажется, оно лишь с людьми, имеющими силу духа, силу воли и не имеющими покоя. И внутренне этого покоя иметь не желающими.

Да, Соловецкая обитель, первоначально созданная как место уединения и покоя, как отшельническая пустынь, где все должно служить укрощению, наоборот - возжигает. Помыслы-ли, устремления, огонь души - возжигает. Несомненно, Соловки благое место. Но благость их такая, что может сжечь без остатка. Может испепелить и уничтожить. Опасная вобщем благость. Не на каждого снисходящая и не каждому подходящая. И чтобы принять её и удержать в себе, надо быть исполненным тысячекратно больших, чем в любом другом месте, сил. Какой уж тут покой. Вроде и благость на тебя снизошла, и демоны твои никуда не делись. Загадка.

Я собирался в дорогу и думы подстёгивали меня. А ведь и митрополит Филипп, мир его праху, - думал я, - он ведь тоже, ёлки-моталки, авантюрист. Средней руки государственный муж, пользовавшийся определенным влиянием при дворе, он каким-то образом, через многочисленных родственников оказался вовлечен краями в заговор всё того же мятежного Новгорода против государевой супруги. После раскрытия заговора он обратился бегство. Год батрачил на Онеге, а потом всплыл и где же? На Соловках.

Через восемь лет Филипп уже игумен монастыря. Феноменальная карьера! На Соловках Филипп ведет кипучую деятельность: строит каналы, насыпает дамбы, ставит рыбозаводы, устраивает мельницы и солеварни, возводит храмы. Множит славу Соловков ввысь и вширь.

Не забывает он и о большой земле. Вовлечен в государственную деятельность. Посещает Стоглавый собор в Москве, попутно выбивая для монастыря новые земли, имения, оброки, налоговые льготы. Не пустует при нем и Соловецкое узилище. Туда помещаются видные богословы и просветители близкие к нестяжателям, Артемий и Сильвестр.

Воистину, в то время, чтобы быть просветителем и реформатором, нужно было быть авантюристом. Что с успехом и доказал, менее чем через год Артемий. Неугомонный старец, как многие неугомонные, убежал с Соловков, из застенков, из под надзора. Случайно ли его сослали на Соловки, не было ли ему это предначертано? Ведь еще до опалы, он, в пух и прах разругавшись со сторонниками Иосифа Волоцкого, покинул высокую церковную и административную должность - игумена Троицкого монастыря. Должность, гарантировавшую многое, в первую очередь благополучие. Не должность, а охранную грамоту.

Но вернемся к Филиппу. Всемогущий игумен Соловецкого монастыря, практически безраздельный владетель многих окрестных земель и населяющих их народов. Талантливый руководитель и поборник прогресса, смело преобразующий Соловки в цветущий сад, что делает он? Он покидает Соловки. На первый взгляд, ради карьеры, чтобы принять митрополичий сан и милость государя. А на деле - на верную смерть.

В стране террор, в стране опричнина, под сияющим златом куполов бьют фонтаны крови, вопиют души невинно убиенных, не успевают хоронить казненных. И это - после благополучных Соловков. И вот Филипп восходит на престол и обрушивает на государя и на государство обличительное слово. И гибнет от рук Малюты Скуратова в стылом узилище Тверского Отроч Монастыря.

Вообще из ранних Соловецких святых мало кому удавалось помереть на Соловках. Не судьба. Не то место. Не затем Соловки.

А я уже кантовал свой рюкзак по транспортерам аэропортов и камерам хранения вокзалов. И близился к своей цели. Не все мои близкие знакомые знали что я туда еду. Меня там никто не встречал. Я подьезжал к Соловкам тайно, почти инкогнито, почти так же, как уезжал когда-то с Соловков Никита Минин, будущий "Божиею милостию великий господин и государь, архиепископ царствующаго града Москвы и всеа великия и малыя и белыя Росии и всеа северныя страны и помориа и многих государств патриарх Никон".

Что мы знаем о его истории? Послушник в Макарьевом монастыре, священник в селе Лыскове, а затем в Москве. Личная трагедия. Соловецкий монастырь, точнее его Анзерский скит. Побег с Соловков в Кежеозерский монастырь. Через четыре года Никон уже Игумен в Кежеозере. Карьера еще более молниеносная чем у Филиппа. Так быстро и так высоко возносятся либо с божьей помощью, либо проходимцы. А чаще всего по совокупности. Далее - круче. Еще через три года - архимандрит Московского Новоспасского монастыря. Участие в кружке ревнителей благочестия, а это тогдашняя элита религиозной мысли. Еще через три года Митрополит Новгородский и Великолуцкий - владыка Соловецких земель. Еще через три года - Патриарх!

Неплохо для беглого скитника? Но и это еще не все. Филипп ведь тоже не ограничился митрополичьей (в те времена равнопатриаршьей) кафедрой. Он, обрушившись с проповедью на государя, решил встать вровень с ним. А государю тогда, как и господу, никто не должен был быть вровень. Никон действует по другому. Он карьерист, его вознесение хоть и авантюрно, но постепенно. Как любой карьерист, он больше действует не по велению духа, а по размышлению. Но, как любой авантюрист, он стремиться дальше и дальше, выше и выше. По все истончающейся до толщины бритвенного лезвия дорожке. Его цель - вселенский патриархат. Власть над всем миром, а значит и над царем.

Обретя сан Никон посещает, манящие как наваждение Соловки. Но, в отличие от предшественников он оргинальным образом решает от наваждения избавиться. А заодно подвести основание под будущие деяния. Он ловок и расчетлив, он выдающеся деловит. С Соловков Никон возвращается с мощами митрополита Филиппа. Он лишает Соловки их чудодейственнной святыни, как будто хочет разорвать таинственный круг, связывающий с Соловками любого авантюриста. Как будто желает избавится от невидимых пут, держащих любого однажды побывавшего на островах. Он режет пуповину.

И одновременно являет миру чудодейственные мощи популярного в народе святого, как обоснование своих притязаний на новую высоту. Теперь ему позволено многое. А Филипп, словно бы презрев смерть, опять покидает Соловки, пускаясь в странствие. Что за таинственная взаимосвязь, что за круговерть?

Никон замысливает преобразования. Церковная реформа. Исправление книг. Раскол. Бывшие соратники по кружку древлего благочестия - Аввакум, Неронов и иные умучены и казнены. Страна раскололась и восстала. Апколиптические картины заволокли умы людей.

Вскорости Никон будет низложен, лишен Патриаршьего и Епископского сана и сослан в Вологодчину. И скончается в бесславии в пути, как все скитальцы.

Возмутившись его реформам, еще при жизни Никона, вопия о том, что и он, Никон, частицею своей души принадлежит Соловкам восстанет Соловецкий монастырь. Круг замкнулся. Я схожу с причала Хета на Соловецкую землю. Что дальше. Зачем я здесь?

2.

Когда я еще только ехал, напитавшись, как божьей росой, рассказами об ауре, благости и великолепии Соловецких островов, то думал что вот, дескать я приеду, и на меня что-то этакое снизойдет и что-то там откроется. Что некое наитие заставит меня всё понять. Что душа моя обретет что-то сокровенное и этим сокровенным удовлетвориться.

Но сойдя с катера я ничего подобного не ощутил. Вот, Соловки, - подумал я, - Что дальше? Я, казалось забыл, для чего сюда ехал и о чем хотел узнать. Вместо снисходящего на меня откровения я ощутил состояние, про которое в народе говорят: "Ходит, как мешком хлопнутый". Но состояние мне неожиданно понравилось и я решил с удовольствием в нём пребывать. Побуду, дескать, пока не надоест, да и обратно. Кстати, как ходят поезда по Кемскому вокзалу?

Сняв у одного хмыря по сносной цене квартиру, я принялся, как и любой турист, предаваться обильному безделию. Я бродил по Соловкам вдоль, исхаживал их поперек. Я бывал в Реболде и на Муксалме, был на Секирной горе и в ботаническом саду. Катался в одиночестве на лодке по озерно-канальной системе не обращая внимание на вздувшиеся на ладонях пузыри. Разгуливал по мысу Печак, ползал по Филипповским садкам, ездил на Заяцкие острова. Осматривал лабиринты. Гулял по монастырю. Бродил вокруг Святого озера. Блуждал по шхероватым берегам Долгой губы. Видел в лесу остатки землянок. Был практически везде и дофига где еще. Наплевав на недовольство экскурсоводов совал свой нос куда не следует. И мне не надоедало.

***
Соловецкие экскурсоводы любят рассказывать ужасы. У них какое-то маниакальное стремление всех запугать. Всех и всем. Злодеяниями ли, чудесами - неважно. Там ангелы секут рыбачку, здесь воду голыми руками из проруби в прорубь носят. Нет, я понимаю, история, но все же.

Так, будучи на Заяцких островах я осмотрел тамошние доисторические сооружения - лабиринты и насыпи. Добросовестно осмотрел все два лабиринта, что показал экскурсовод, и кучку унылых россыпей, про которые экскурсовод промычал нечто нечленораздельно-пугающее. А вернувшись на Большой Соловецкий остров купил книгу Олега Кодолы "Путь лабиринта", из которой узнал, что лабиринтов на острове не 2, а много больше. С ближайшим судном я опять отправился на Заяцкий остров. Там я подступил к экскурсоводу с требованием предьявить к осмотру недостающие лабиринты. Экскурсовод отнекивалась, отговаривалась, потом перешла к запугиваниям. Дело доходило до "духов мертвых" и их мести всем вторгающимся в пределы "сумеречной страны". Проводились параллели с археологами-первооткрывателями египетских гробниц и постигшей их каре. Мои намерения расценивались как гробокопательство. Духи ада сгущались над моей головой.
И я решил что уж на островке площадью 1.2 кв. км. разберусь как нибудь сам. И поскакал по мокрым валунам, минуя тропки, на поиски новых лабиринтов. Все описанные в книге я конечно не нашел, но кое-какие обнаружил. Несмотря на ужасы и проклятья.

Или другой момент. Было у меня несколько часов свободного времени. Я пришел в Соловецкое турбюро и попросил какую-нибудь короткую экскурсию. По лагерным местам не хотите? - спросили меня в турбюро. Нет, не хочу - ответил я.
-Отчего же?
- Вы знаете, я приехал к вам из края, в котором до сих пор огромное количество лагерей. - - Я достаточно осведомлен о теме.
- У нас сталинские.
- А у нас и сталинские и действующие.
- А у нас Соловецкие (как будто это аргумент), Флоренский и т.д.
- А у нас Вишера, Шаламов и Берзин.

Служительница из турбюро помолчала и, поджав губки гузкой, привела последний, убийственный с её точки зрения аргумент: У нас лагеря гораздо кровавее были, чем у вас.

Я не стал спорить и ушел. Я вообще не люблю меряться масштабами трагедий. Но я отвлекся. О чем я, об ужасах?

После спровоцированного Никоновскими реформами Соловецкого восстания на Соловках пролилась кровь. И место, физически оставшееся таким же, незримо изменилось. Могли ли Соловчане не восстать? Могли ли смириться, принять исправленные книги и служить, множа и без того свои обширные льготы? Если бы дело было только в деньгах, они бы так и поступили. Но то были люди с особым духом. Были. Вот главное слово в окончании очередной исторической вехи Соловков.

После подавления восстания сюда ехали не усмирять мятеж души, и не черпать силы для преображения мира. Теперь здесь усмиряли мятежные души. Сюда по - прежнему ехали авантюристы, но теперь они ехали умирать.

Разбойники и самозванцы, дипломаты и заговорщики, государственные деятели и расколоучители, мыслители и художники. Лучшие люди, искавшие применение своей натуры в самых различных областях, жаждавшие познать широкие обьятья мира. А вместо этого их ждали тяжело давящие клещи Соловецких каменных мешков полтора на два метра.
Теперь Соловки не подпитывали кипучую натуру попавших сюда, а высасывали из них жизненные силы. Смиряли и усмиряли. Потребовалось двести пятьдесят лет чтобы Соловки начали укрощать дух, чтобы начали исполняться несбывшиеся мечты первых Соловецких страстотерпцев - Германа, Савватия и Зосимы.

Удивительно, но для этого потребовалось залить Соловецкую землю кровью и устроить из неё тюрьму. Узников в Соловки заточали и раньше. Но это был скорее вид ссылки, со всевозможными послаблениями в надзоре. Так еще в 1651 году Никон, тогда митрополит Новгородский писал Соловецкому настоятелю: "...Да к вам же в монастырь по Государеву указу присылают под начало старцев и всяких чинов людей, и вы их держите не по государеву указу, не крепко, во всём им свободу даёте, и против государева указу под крепкий начал не отдаваете и от тех ссыльных бесчинников бывает смута многая".

Нет, настоящая тюрьма, не по атрибутам, а по духу, на Соловках устроилась только тогда, когда пролилась кровь. Когда на Соловки пришли люди люди военные, оружейные, пришли с войной. Пришли не с миром, а усмирять. В этом природа тюрьмы, в этом природа застенков. История еще закольцует этот сюжет, но об этом позже.

Да, за все время существования монастыря его узниками было не более пяти-шести сотен человек. Что это по сравнению с десятками тысяч УСЛОНа? Но я, как уже говорил, не люблю измерять что либо масштабами трагедий. Любая трагедия печалит сердце неизбывной печалью. Любая трагедия такова, что её некуда девать. Её невозможно вместить ни в какие рамки, никуда пристроить, никак к ней приспособиться. Её можно только изжить.

А на Соловках изживали страшно. Приверженный расколу Семён Шубин пробыл в заточении 63 года, скопец Дмитриев - 60 лет. Последний гетман Украины Кальнышевский был брошен в Соловецкий застенок в возрасте 83 года и провел в холодной камере метр на два 26 лет!
А многих, таких как Афанасий Белокопытов, содержали в застенках "неисходно", "... во все дни живота ... в молчании каяться о прелести живота своего и питаему быть хлебом слезным».

И все же Соловки, даже пускай и не по своей воле, но по прежнему влекли к себе сорвиголов и авантюристов. Соловецкие застенки не знали уголовников. Даже Стенькины разбойники окопались на Соловках вольной стаей. А соловецкие казематы заключали людей имеющих помыслы и замыслы. Декабрист Шаховской, участники тайного общества Попов и Критский, вольнодумец Андрузский. Соловки, совершая над людьми насилие, не вмещали в себя зла. Но и добром, после подавления мятежа здесь не пахло.

Одними из последних заключенных Соловецкой тюрьмы были народовольцы Потапов и Григорьев. В 1883 году тюрьма закрыта, а в 1886 году убран караул. В монастырь продолжали ссылать провинившихся клириков, но это уже не было заключением.

Соловки стали монастырем. Монастырем как он есть, без дополнительных, несвойственных ему функций. Технический прогресс привел к этому времени к тому, что Соловки утратили и оборонительные функции и крепостные стены монастыря стояли теперь вековечным памятником беспримерному трудовому подвигу их воздвигших. Радость бытия просияла, как торжество духа над скорбью.

Соловки, казалось бы опять готовы были принять мятущиеся души. Принять добровольно, принять, чтобы взбаламутить их еще больше и послать обратно, в мир. Но не принимали. Кровь легко состирывается, но почти никогда не смывается. Надругательство, бывает, забывается, но никогда не прощается. Смысл места и смысл действия был искажен.

На Соловки потянулись богомольцы. В их потоке небыло недостатка и ранее, но вот, настал период, когда только они одни и ехали на Соловки. Могла ли эта земля долго существовать в таком покое? Не слишком ли мал для нее лишь один, монастырский смысл?

Монастырь слишком громоздкая хозяйственная единица, слишком большое предприятие, слишком сложная в управлении посудина. Такую организуют для нескольких целей. Если монашество это способ самодисциплины и самопознания основанный на религиозных началах и имеющий собственную систему, то монастырь - это уже организация монашествующих. И, как любая организация, он стремиться расширить область своих действий. Помимо организации общежительства монахов и связанной с этим хозяйственной деятельности монастырь, и уж русский монастырь точно, нес еще несколько дополнительных функций. Как правило в числе этих функций были образовательная (миссионерская) и оборонительная, когда монастырь выступал как крепость, как неприступный рубеж на пути неприятеля. Соловецкий монастырь на протяжении истории немало потрудился как оборонительный рубеж. Два самых известных эпизода - уже упоминаемое соловецкое сидение 1668-1676 годов, и бомбардировка Соловков английскими судами в рамках Северной кампании Крымской войны в 1854 году. Менее известных эпизодов десятки.

С миссионерской деятельностью хуже. Нести веру Христову в необозримых просторах Белого моря было просто некому. Немногочисленных жителей побережья проще было окормлять с материка. А Соловки изначально - это пустынь. Место, где отшельники, в уединении и покое общаются с вечным. И все же на Соловках, вопреки всему, создается громадный монастырь и ширит свою деятельность. В другом бы месте он давно уже зачах, а здесь процветает. И тянет к себе людей. Опять время и место соединяются здесь и задают вопрос - зачем? Зачем не уединенная пустынь, зачем не военная база или крепость? А просто наверное место такое, притягивающее...

***
А я перехожу дорогу от монастыря и взгляд мой упирается в вывеску "почта".
Телеграф. Телеграмму мне давать некому, в начале 21 века этот вид связи окончательно вытеснил мобильный телефон. Теперь телеграф служит лишь узконаправленным целям различных ведомств. Ну и еще туристам при подтверждении категорийного маршрута. А вот в начале века прошлого...

В 1904 году посредством телеграфной связи мир обежала новость, имевшая резонанс, впрочем, только в России. Несколько десятков нижних чинов из эскадры адмирала Рожественского, что шла через полземного шара к японским берегам приняли обет стать после войны монахами Соловецкого монастыря.

В войне с Японией к тому времени Россия увязла глубоко. И буксовала, и газовала на месте, разбрызгивая в стороны комья неудач и грязь сопровождавших их склок. В надсадно ревущем движке все глубже увязающей России не чувствовалось никаких героических ноток, а лишь характерное поскуливание изношенного механизма. Внутри страны утлую лодку политики во всю качала тогдашняя "молодая шпана" желавшая стереть с лица земли не только Россию, а вообще всё. До основанья! А затем...

Вобщем, России требовались герои, но героев не было. Те что были, вроде адмирала Макарова или художника Верещагина были конечно героями, но они были героями мертвыми. А требовались живые. И вот, таковые объявились в отправленной на заклание эскадре Рожественского. Правда о том, что они герои эти морячки не знали.

Шустрые матросики, пропилив полмира, вдоволь нагулявшись по портовым притонам и назубатившись с офицерами, авантюристы, но совсем не раннесоловецкого пошиба, а так - шпана и шантрапа, как отражение эпохи и нравов, они решили заранее забронировать себе царствие небесное на земле, а заодно и индульгенцию от трибуналов и судов. При любом исходе, при заранее гнилой ставке, хватаясь за соломинку, они хотели взять банк. И взяли его.

Они выжили. Отбыли положенное в японских лагерях и вернулись на родину, ничего хорошего не ожидая. Ибо проходимцев и провокаторов обычно не ждет ничего хорошего. Они уже и забыли о том своем, в горячке даннном в присутствии вечно пьяненького корабельного попика, обете. А родина не забыла. Родина встретила их как героев. Практически единственных живых героев позорно проигранной войны.

Отгремели фанфары. Высохли слезы на румяных личиках воспитанниц Смольного. И под ногами цусимских "героев" вновь закачалась палуба. Цусимская братва отчалила навстречу Соловецкой братии.

Когда нетвердой походкой матросики сошли на соловецкую землю она заходила ходуном уже под ногами у встречающих.

В Соловецкий монастырь прибыли не несколько десятков послушников, овеянных ореолом героизма и исстрадавшихся в ратном подвиге и странничестве по дальним морям. И даже не несколько десятков монахов. В монастырь прибыло несколько десятков ИЕРОМОНАХОВ. То есть монахов, могущих совершать таинства.

Так, политическою волею на морячков ни с того ни с сего снизошла благодать Божия и они смогли вдруг крестить, отпевать, причащать. Вобщем совершать те действия, когда их посредством вершит свою волю Святой Дух.

Безграмотная шушера, прошланговавшая службу военную вдруг оказалась вовлечена в службу церковную. Естественно, кроме как косить и шланговать они ничего не умели, не желали уметь и не стремились. И они занялись тем, что умели. Они стали качать права.
Монастырь погряз в склоках. Жалобами оказались завалены все надзорные и исполнительные органы - как церковные, так и гражданские. Монашество пыталось бороться - но десятки луженых глоток, приученных молодецки орать в голос "здражлабла" вчистую перекрывали голоса привыкшие к исполнению торжественный церковных песнопений. "Героев забижают" звучало неизменно громче чем "Спаси Боже". И героев "забижать" не давали.

Письма, распоряжения, телеграммы. Зачастившие комиссии. В результате блатная нахрапистость взяла верх над тонкой интеллигентностью. Был смещен архимандрит Иоанникий. Братва одолела братию. Но, в отличие от 17 -го века, когда государевой волею посланная братва в лице стрельцов взяла монастырь штурмом, в 20 веке государевою волею братва, превращенная в братию взяла монастырь подлостью.

Подлость была и в 17 веке, но она была лишь эпизодом, открывшим осаждавшим ворота твердыни. В 20 веке подлость стала системой, образом мысли и образцом поведения. Зло, которому Соловки ожесточенно сопротивлялись почти пятьсот лет новой истории захватило обитель без боя. И символично, что это зло приобрело вид опереточных жуликов - мелких, гадких, подлых, целиком ущербных.

И еще более символично то, что примерно в это же историческое время, плоть от плоти "монахов-матросиков", такой же карикатурный жулик, дезертир, бродяга и шваль Анатолий Железняков, более известный как "Матрос Железняк" произнес в Таврическом дворце свою знаменитую фразу.

"Караул устал и хочет спать. Прошу прекратить заседание". Именно этой фразой было низвергнуто в пропасть гражданской войны Государство Российское и прекратило существовать.

Из пучины хаоса вырастало, как проклятый остров, новое время. В нем не было места ни монастырской святости, ни сиятельной государственности. То было время вырожденцев, маньяков и хапуг. То было время кровавой пены и бесчисленных ужасов. Время предательств и неоплаченных счетов.

Авантюристам всех мастей ни к чему была таинственная земля. Она ни на что не могла вдохновить. Растерзанная, развращенная предательством, она уже никого не манила.
Подлость, открывшая ворота монастыря в 17 веке, полность завладела им в веке 20-м. А отсюда уже и всей землей. Святые Герман, Зосима и Савватий, Митрополит Филипп, Патриарх Никон - все эти авантюрные и величайшие мужи мечтали, должно быть, как и все романтики глядя в Соловецкие дали, о покорении, улучшении и преображении мира. Уж точно они не желали ему зла. И уж точно не думали о том, что зло, предательство и подлость первой обрушит эту святыню. Отсюда начнет по миру свое победное шествие. Что сиятельная и блистательная романтичность основателей и их последователей, вечных скитальцев в поисках лучшей участи не для себя, а для мира, обернется пришествием по проторенной дорожке, бродяг, подлецов и рвачей.

И, как выражение этой подлости матрос Железняк предаст большевиков, выступит за роспуск Совнаркома и взорвет поезд Подвойского. А после, как ни в чем не бывало отречется от своих слов, опять признает Советскую власть и возглавит Культпросвет в Елани. А царской милостию ставшие иеромонахами матросики с восторгом примут Советскую власть, отрекутся от сана и станут первыми надзирателями нарождавшегося на Соловках ГУЛАГа.


***
Так вы не пойдете на экскурсию по лагерным местам - спрашивает меня женщина из Соловецкого турбюро. Но я уже иду к причалу Хета в надежде на нечаянный катер на большую землю. Там, на изувеченном Беломорканалом Выге, в невидимом отсюда краю полосует грозовыми молниями небо, зачем-то, как и пятьсот лет назад маня к себе и гоня прочь с Соловков. Зачем?

Затем чтобы потом, спустя время, где бы я ни был, и что бы не делал, подобно этим Выговским молниям не-нет да и полосовало сердце грусть и тоска раздирала бы душу, как исподнюю рубаху вопросом - зачем вы маните меня Соловки?

2010

 
Интересная статья? Поделитесь ей с другими:
Поиск по сайту
Опрос
Кунгур - это город ...
 
Авторизация



Яндекс.Метрика